Сборник Брюсова STEPHANOS

 Сборник "STEPHANOS" вышел в декабре 1905 года. В сентябре 1905 года Брюсов писал Вяч. Иванову: «Печатаю свои «Stephanos», где ты найдешь много нового. Вообще в творчестве чувствую свежую бодрость, силу, возможность всего — окрыленность ясного утра, когда так легко дается, чего тщетно добивался и огненным вечером и в безвольную ночь. Написал, осуществил многое из такого, о чем безнадежно мечтал целые годы. И если по бодрости сил я только что сравнил переживаемое время с утром, то столь же был бы я прав, сравнивая его с полднем, по полноте сил, по чувству, по сознанию, что я достиг полного обладания всем, что во мне, что годы собирания кончены, пора расточать» (ЛН, 85, с. 481).
В первоначальном варианте предисловия (в сборник оно не вошло и было напечатано отдельно как самостоятельная статья) Брюсов утверждал, что поэзия несовместима с политикой, что «требовать, чтобы все искусство служило общественным движениям, все равно что требовать, чтобы вся ткацкая промышленность только и делала, что приготовляла материю для красных флагов» (Брюсов, VI, 110—111). В определенной степени эти эстетические взгляды Брюсова сказались и в этом сборнике, хотя непосредственная поэтическая практика Брюсова была значительно шире его деклараций.

Из ПРИМЕЧАНИЙ А. Козловского

В.Я. Брюсов
<Помню вечер, помню лето...>
Из сборника «Stephanos»
Цикл: Вечеровые песни

 

                  * * *

                                              День вечерел. Мы были двое.
                                                Ф. Тютчев
Помню вечер, помню лето,
Рейна полные струи,
Над померкшим старым Кёльном
Золотые нимбы света,
В этом храме богомольном —
Взоры нежные твои...

Где-то пели, где-то пели
Песню милой старины.
Звуки, ветром тиховейным
Донесенные, слабели
И сливались, там, над Рейном,
С робким ропотом волны.

Мы любили! мы забыли,
Это вечность или час!
Мы тонули в сладкой тайне,
Нам казалось: мы не жили,
Но когда-то Heinrich Heine
В стройных строфах пел про нас!

        6 марта 1904 

Источник. 

Людмила и Светлана Жуковского

 В «Людмиле» (1808) Жуковский впервые поставил перед собой цель создания русской баллады по западноевропейскому образцу. В балладе при этом нет русской фольклорности, «народности» в смысле социальном, нет того, что называли тогда «простонародностью». За это Жуковского в разное время критиковали; но критики упускали из виду существенный факт: в русском фольклоре, в отличие от западного, нет жанра фантастической баллады. Поэтому «простонародный» колорит был бы искусственным, неорганичным в русской балладе. Это и подтвердилось в дальнейшем, когда в 1816 году П. А. Катенин написал по образцу Бюргера и Жуковского балладу «Ольга», трактуя тот же сюжет в подчеркнуто грубом, «простонародном» плане. У «Ольги» были защитники (в том числе Грибоедов). Разгорелась полемика, в которой манеру Катенина резко осудили Гнедич, Батюшков, Вяземский.
Для создания «национального» стиля Жуковский использует и в «Людмиле» и — через несколько лет — в «Светлане» песенную русскую традицию. Эта ориентация придает первым «русским» балладам Жуковского лиризм и поэтичность.
Стремление Жуковского воплотить в поэзии национально-русский сюжет наибольшим успехом увенчалось в «Светлане» (1808—1812). Впервые в поэзии очень ярко, хотя и несколько условно, освещена этнографическая сторона русского народного быта — праздник крещенья с его обрядами. В двух первых строфах фигурирует около десяти способов гаданья о женихах. Фольклор у Жуковского — отправная точка в поэтически-идеальном представлении о народном духе и народной жизни. Приметы русского национального колорита впервые «суммированы» Жуковским; он первый дал как бы обязательный «набор» этих стилизованных, но выразительных примет: гаданье, снег, избушка, зимняя дорога, намек на «русскую свадьбу»... Интонация «Светланы» окрашена сентиментальностью, но не монотонна, чему способствует ее легкая ироничность.

Из статьи И. М. Семенко "ЖИЗНЬ И ПОЭЗИЯ ЖУКОВСКОГО"

В.А. Жуковский
Светлана

Раз в крещенский вечерок
        Девушки гадали:
За ворота башмачок,
        Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
        Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
        Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой,
        Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
        Песенки подблюдны.

Тускло светится луна
        В сумраке тумана —
Молчалива и грустна
        Милая Светлана.
«Что, подруженька, с тобой?
        Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
        Вынь себе колечко.
Пой, красавица: "Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
        Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
        При святом налое"».

«Как могу, подружки, петь?
        Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
        В грусти одинокой.
Год промчался — вести нет;
        Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
        Им лишь сердце дышит...
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
        Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
        Ангел-утешитель».  

Читать балладу целиком

Немного об Анненкове

 Не только в отношениях с Гоголем,  Тургеневым или Толстым,  но и с другими литераторами,  Анненков выбирал себе «нумер второй». Перефразируя известный афоризм,  он любил не себя в литературе, а саму литературу в самых разных,  как великих,  так и скромных ее проявлениях. «Анненков весел,  здоров,  все так же умен,  уклончив и еще с большим жаром,  чем прежде,  ловит современность во всем,  боясь отстать от нее,  — сообщает Л.Н. Толстой П.В. Боткину в октябре 1857 года. — Действительно,  плохо ему будет,  ежели он отстанет от нее. Это одно,  в непогрешимость чего он верует».
Долгие годы Анненков не отставал. Он,  как по заказу,  оказывался в нужное время в нужном месте,  становясь свидетелем и участником крупнейших,  ставших почти «мифологическими»,  легендарными,  событий в истории русской культуры. В 1841 году в Риме он переписывает под диктовку Гоголя первые шесть глав «Мертвых душ». В 1847 году он путешествует с Белинским по Европе и наблюдает,  как критик сочиняет знаменитое «Письмо к Гоголю». Он улаживает конфликт между Тургеневым и Гончаровым. Он ведет переговоры о публикации «Отцов и детей» и,  прочитав роман в рукописи,  делает важные замечания,  которые автор учитывает.
Такие фигуры,  как Анненков,  цементируют культуру эпохи,  в которую им выпало жить. Их вклад в целое — не столько сами произведения,  но атмосфера,  в которой становится возможным настоящее искусство.
Впрочем,  оказавшись с ранней юности в насыщенном литературой пространстве,  Анненков не мог ограничиться поклонением и дружескими суждениями о работах других. Он начинает писать и сам. Эти опыты осуществляются с переменным успехом.
В 1841—1843 годах,  во время первого заграничного путешествия Анненкова,  в «Отечественных записках» публикуются «Письма из-за границы»,  которые восхищают Белинского: «...письма Анненкова из-за границы — прелесть! Я еще больше полюбил этого человека». В результате второго заграничного путешествия 1846—1848 годов,  уже в «Современнике»,  появляются «Парижские письма»; их высоко оценивает Некрасов. В Париже Анненков становится свидетелем революции 1848 года,  о которой впоследствии он расскажет в воспоминаниях.
(...)
В конце 1840-х годов опытный уже очеркист и осмеянный прозаик впервые обращается к критике,  сразу же выступая в сложном и трудном жанре.
Возникший еще в начале XIX века,  жанр годового обзора стал ведущим у Белинского. Начиная с 1841 года,  шесть таких обзоров «Русская литература в... году» он напечатал в «Отечественных записках». В начале 1847 и 1848 года в обновленном некрасовском «Современнике» появлялись знаменитые «Взгляды на русскую литературу» года предшествующего. Белинский умер в мае 1848 года,  и вот теперь в первом номере «Современника» за 1849 год,  на том месте,  где обычно печатались его обзоры,  появились — без подписи — «Заметки о русской литературе прошлого года»...

Из статьи И. Сухих. Жизнь и критика П.В. Анненкова

 

Из воспоминаний кавалерист-девицы

 ...Дурова рассказывает, что однажды на походе мать, утомленная и раздраженная ее криком, в нервном припадке выбросила ее, младенца, из окна кареты, и тогда отец поручил нянчить дочь фланговому гусару Астахову. «Воспитатель мой Астахов,— вспоминает Дурова,— но целым дням носил меня на руках, ходил со мною в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал саблею». Зато когда мать решила сама заняться дочерью, которой к тому времени уже исполнилось шесть лет, то столкнулась с тем, что воспитание гусара Астахова пустило неистребимые корни. «Взяв меня из рук Астахова, мать моя не могла уже ни одной минуты быть ни покойна, ни весела; всякий день я сердила ее странными выходками и рыцарским духом своим; я знала твердо все командные слова, любила до безумия лошадей, и когда матушка хотела заставить меня вязать шнурок, го я с плачем просила, чтоб она дала мне пистолет, как я говорила, пощелкать; одним словом, я воспользовалась как нельзя лучше воспитанием, данным мне Астаховым! С каждым днем воинственные наклонности мои усиливались, и с каждым днем более мать не любила меня. Я ничего не забывала из того, чему научилась, находясь беспрестанно с гусарами; бегала и скакала по горнице во всех направлениях, кричала во весь голос; «Эскадрон! направо заезжай! с места! марш-марш!» Тетки мои хохотали, а матушка, которую все это приводило в отчаяние, не знала границ своей досаде, брала меня в свою горницу, ставила в угол и бранью и угрозами заставляла горько плакать».

Между тем в семье Дуровых разыгрывалась трагедия: Андрей Васильевич, в 1789 году оставивший из-за выросшей семьи — кроме Надежды у него родились еще две дочери и сын — военную службу и выхлопотавший должность городничего в Сарапуле, стал изменять жене, Надежда Ивановна тяжело переживала измены мужа, здоровье ее пошатнулось.
Тяжелая атмосфера в доме и постоянные жалобы матери на судьбу произвели глубокое впечатление на Н. А. Дурову и дали направление мыслям, которые позже определили весь ее жизненный путь. «Может быть, я забыла бы наконец все свои гусарские замашки и сделалась обыкновенною девицею, как и все, если б мать моя не представляла в самом безотрадном виде участь женщины. Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого пола: женщина, по ее мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве; что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть ее доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабостей, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение в свете! Голова моя шла кругом от этого описания; я решилась, хотя бы это стоило мне жизни, отделиться от пола, находящегося, как я думала, под проклятием божиим»...

Из статьи В. Б. Муравьёва "КАВАЛЕРИСТ-ДЕВИЦА НАДЕЖДА ДУРОВА"

О Волошине и революции

 ...Волошин любил различные розыгрыши, постоянно рождаемые его неистощимой фантазией. Свободой, раскованностью и парадоксальностью отличается и стиль его статей. Объясняя свою манеру, он писал В.Брюсову: «Вас обижает то, что я не хочу убеждать в правоте своих мыслей. Я хочу только бросить горсть новых идей — и посмотреть, как они взойдут. Зачем непременно класть на мысли клеймо моих доказательств? Пусть читатель найдет собственные, — и тогда он будет считать эти мысли своими. И только тогда они дадут всходы».
В феврале 1910 года, когда Волошин уже был известным поэтом и критиком, в Москве вышла его первая книга «Стихотворения. 1900—1910». Она получила в основном положительные отзывы В.Иванова, М.Кузмина, В.Брюсова, В.Полонского и др. Но многие, отмечая высокое техническое мастерство, писали о Волошине как о «головном», книжном поэте, в его стихах видели «не столько признания души, сколько создание искусства» (В.Брюсов). М.Шагинян сформулировала это так: «В нем всегда мастер преобладает над импровизатором». Сам Волошин, во всем стремящийся к совершенству, конечно, придавал особое значение форме стиха: «Мне легко дается стих. Я довел требования к нему до такой степени, что мне очень трудно писать стихи — и я пишу их очень мало».
...
Февральская революция 1917 года не вызывает у Волошина большого энтузиазма, так как он постоянно чувствует «интеллигентскую ложь, прикрывающую подлинную реальность революции». В «Автобиографии» он пишет об этом времени: «Редакции периодических изданий, вновь приоткрывшиеся для меня во время войны, захлопываются снова перед моими статьями о революции, которые я имею наивность предлагать, забыв, что там, где начинается свобода печати, — свобода мысли кончается». Вернувшись весной 1917 года в Крым, Волошин больше никогда его не покидает. «Ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую, и все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой».
Октябрьскую революцию Волошин воспринял как испытание, ниспосланное России: «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ожидал давно и в формах, еще более жестоких». Никаких иллюзий у Волошина, в отличие от многих других литераторов, в это время не было. Он прекрасно сознавал, что революция — это кровь, террор и страдания.
...
Осенью 1917-го и в 1918 году им были написаны стихотворения, которые составили книгу о революции «Демоны глухонемые». Это была последняя напечатанная Волошиным книга. Больше при советской власти его не издавали. В книге трагические, полные мрачных предчувствий и безысходности стихи. Голос поэта зазвучал совершенно по-новому — мощно и тревожно.
Живя в Коктебеле, Волошин стал свидетелем страшного террора в Крыму, он пытался приостановить поток убийств, вступаясь за отдельных жертв, и облегчить страдания; он молился и помогал практически. У него прятались и белые, и красные, имя его было в списках людей, предназначенных к ликвидации.

Из статьи Татьяны Алешка. «Твои слова будут памятниками этих лет»

О «Сатириконе» Петрония

 ...Самый выбор жанра комического романа нравов в значительной мере обусловил внимание Петрония к теневым, отрицательным сторонам жизни; для античного автора понятия комического и низменно-грубого совпадали. Но при этом его книга не укладывается в рамки, привычные для такого рода проблематики: в ней нет ни моральной дидактики, ни порицающего отношения к изображаемому. Хотя Петроний дает достаточно красноречивые свидетельства падения человеческой личности, хотя он заглядывает в грязные притоны, сомнительные гостиницы, прибежища тайных культов или на кишащий жуликами рынок, он говорит обо всем как сторонний, незаинтересованный наблюдатель. Следствием этой позиции наблюдателя, бесстрастно регистрирующего то, что он видит, являются в романе многочисленные сцены противоестественных любовных связей и безудержной чувственности; для развращенного и безнравственного общества того времени они были типичны.
Но ничто не вызывает у Петрония отрицательного отношения. Он в такой мере не показывает неприязни к героям, запятнанным всевозможными пороками и преступлениями, что ученые согласны видеть во многих из них (особенно охотно в Эвмолпе, Энколпии и Агамемноне) выразителей личных взглядов и симпатий автора.
Здесь мы подходим к сложному вопросу интерпретации романа. Его понимание чрезвычайно затрудняется отсутствием положительных персонажей, в чьих словах можно было бы услышать голос автора; форма повествования почти лишает Петрония возможности и повода говорить от своего лица (ведь роман — это личный рассказ Энколпия); помехой является также невозможность определить место дошедших до нас частей в контексте целого.
Правда, в виде исключения вставные стихи, сопровождающие повествование, комментируют действие от автора, обнаруживая взгляды самого Петрония. Они характерны для периода общественного разложения I века вашей эры: Петроний ни во что не верит и на все смотрит мрачно (за деньги можно купить и судью и друга): добрые чувства — только комедия, которую разыгрывают, пока это выгодно; искусство переживает упадок и т. п.
Большое место отведено в романе эстетическим вопросам, затронуты область живописи, риторики, эпической поэзии. Но и здесь было бы неосторожно всегда отождествлять рассуждающих на эти темы героев с автором. Так, Эвмолп в своей поэме «О гражданской войне» вводит в действие богов, то есть пользуется традиционным мифологическим аппаратом, от которого отказался современник Петрония эпический поэт Лукан. Однако мы не можем сказать с уверенностью, полемизирует ли Петроний с Луканом или только высмеивает авторов распространенного в то время классицистского эпоса, пародиен на который являются стихи Эвмолпа.

С. Полякова. Об античном романе

 

Апулей и его Метаморфозы

 «Метаморфозы» Апулея — рассказ о превращенном в осла человеке — еще в древности получили название «Золотой осел».

...Характерно, что в XI книге особенно отчетливо начинают проступать автобиографические черты, и образ героя постепенно сливается с образом автора. Луций оказывается жителем Мадавры, родного города Апулея, и его судьба, после того как он расколдован, имеет точки соприкосновения с личной судьбой автора. Некоторые моменты, впрочем, сближают Луция и Апулея еще в начале повествования (интерес к магии, к неоплатонизму, пребывание в Афинах). Все это говорит о том, что книга о победе человека над низменными сторонами своей природы в известной мере строилась на опыте собственной жизни, религиознофилософски переосмысленном.
Кроме нравственной стороны, Апулея интересует и проблема судьбы. Чувственный человек, по мысли автора, находится во власти слепой судьбы, которая незаслуженно наносит ему свои удары. Это иллюстрируется многочисленными злоключениями Луция. Личность, победившая чувственность, посредством религии таинств обеспечивает себе покровительство «зрячей», то есть справедливой судьбы, и автор показывает, как руководимый божеством Луций достигает высоких степеней посвящения и жизненных успехов.
В соответствии с двумя фазами существования героя оформляются обе части романа. Этап животно-чувственного состояния и власти слепой судьбы над героем выражен, помимо ряда ничем не мотивированных злоключений Луция, также характером всего входящего в эти части материала: здесь нет никаких моральных запретов, и допускаются сюжеты весьма вольные. XI книга — этап преодоления чувственности, а с ним и судьбы — выдержана в совсем иных, высоких и торжественных тонах, намеренно контрастирующих с тоном предшествующих частей.
События основного повествования сконцентрированы вокруг героя и даются с его точки зрения: как у Ахилла Татия и Петрония, роману придана форма рассказа от первого лица. Обличив животного позволяет Луцию расширить круг своих наблюдений и познакомиться с такими сторонами жизни, которые обычно закрыты для наблюдателя-человека: ведь люди, принимая Луция за осла, в своем поведении не считаются с его присутствием, а слепая судьба заботится о том, чтобы возникали все новые и новые поводы для обогащения его опыта. Благодаря этому и перед глазами читателя появляется панорама римской жизни, не ограниченная единственно ее отрицательной стороной. Луций встречается на своем пути не только с проявлениями зла; хотя большинство приключений сталкивает его с людской жестокостью, алчностью, коварством и распутством, противоположные стороны действительности все же открываются ему в том, что он видит, переживает или о чем ему доводится слышать. Социальный диапазон романа очень широк—представлены все слои общества, множество профессий, люди различных религий, многие стороны культуры и быта.
Вставные новеллы, прерывающие повествование, служат у Апулея задачам основного замысла, связаны с ним и введены не ради отвлечения или развлечения читающего. Их содержание согласовано с соответствующими разделами книги, чтобы создать фон, на котором действует герой, или для освещения его судьбы и внутренней жизни; они являются сопровождением главной линии сюжета. Поэтому вставные новеллы образуют циклы, тематически соотнесенные с повествованием о Луции; так, тем его частям, которые предваряют превращение, сопутствуют новеллы о колдовстве, а рассказ о жизни Луция в плену у разбойников и непосредственно после бегства от них перемежается новеллами о разбойниках.

С. Полякова. Об античном романе