"Один случай произвел во мне полный переворот. В нашу хирургическую
клинику поступила женщина лет под пятьдесят с большою опухолью в левой
стороне живота. Куратором к этой больной был назначен я. На обязанности
студента-куратора лежит исследовать данного ему больного, определить его
болезнь и следить за ее течением; когда больного демонстрируют
студентам, куратор излагает перед аудиторией историю его болезни,
сообщает, что он нашел у него при исследовании, и высказывает свой
диагноз, после этого профессор указывает куратору на его промахи и
недосмотры, подробно исследует больного и ставит свое распознавание.
Опухоль у моей больной занимала всю левую половину живота, от подреберья
до подвздошной кости. Что это была за опухоль, из какого органа она
исходила? Ни расспрос больной, ни исследование ее не давали на это
никаких хоть сколько-нибудь ясных указаний, с совершенно одинаковою
вероятностью можно было предположить кистому яичника, саркому
забрюшинных желез, эхинококк селезенки, гидронефроз, рак поджелудочной
железы. Я рылся во всевозможных руководствах, и вот что находил в них:
С гидронефрозом очень легко смешать эхинококк почки: мы много раз
видели также мягкие саркоматозные опухоли почек, относительно которых мы
были уверены, что имели дело с гидронефрозом («Частная хирургия»
Тильманса).
Рак почки нередко принимался за брюшинные опухоли
желез, опухоли яичника, селезенки, большие подпоясничные нарывы и т.п.
(Штрюмпель).
При кистах яичника встречаются очень неприятные
диагностические ошибки... Дифференциальное распознавание кисты яичника
от гидронефроза оказывается наиболее опасным подводным камнем, так как
гидронефроз, если он велик, представляет при наружном исследовании
совершенно такую же картину; поэтому подобного рода диагностические
ошибки очень не редки («Гинекология» Шредера).
Клинические
симптомы рака поджелудочной железы почти никогда не бывают настолько
ясны, чтоб можно было поставить диагноз (Штрюмпель).
Скептически и
враждебно настроенный к медицине, я с презрительной улыбкой перечитывал
эти признания в ее бессилии и неумелости. Я как будто даже был доволен
тем, что не могу ориентироваться в моем случае, моя ли вина, что наша, с
позволения сказать, «наука» не дает мне для этого никакой надежной
руководящей нити? У моей больной опухоль живота — вот все, что я могу
сказать, если хочу отнестись к делу сколько-нибудь добросовестно;
вырабатывать же из себя шарлатана я не имею никакого желания и не стану
«уверенно» объявлять, что имею дело с гидронефрозом, зная, что это легко
может оказаться и саркомой, и эхинококком, и чем угодно.
Пришло
время демонстрировать мою больную. Ее внесли на носилках в аудиторию.
Меня вызвали к ней. Я прочел анамнез больной и изложил, что нашел у ней
при исследовании.
— Какой же ваш диагноз? — спросил профессор.
— Не знаю, — ответил я, насупившись.
— Ну, приблизительно?
Я молча пожал плечами.
— Случай, положим действительно, не из легких, — сказал профессор и приступи сам к расспросу больной.
Сначала он предоставил самой больной рассказать об ее болезни. Для
меня ее рассказ послужил основою всему моему исследованию; профессор же
придал этому рассказу очень мало значения. Выслушав больную, он стал
тщательно и подробно расспрашивать ее о состоянии ее здоровья до
настоящей болезни, о начале заболевания, о всех отправлениях больной в
течение болезни; и уж от одного этого умелого расспроса картина
получилась совершенно другая, чем у меня — перед нами развернулся не ряд
бессвязных симптомов, а совокупная жизнь больного организма во всех его
отличиях от здорового. После этого профессор перешел к исследованию
больной он обратил наше внимание на консистенцию опухоли, на то,
смещается ли она при дыхании больной, находится ли в связи с маткою,
какое положение она занимает относительно нисходящей толстой кишки и
т.д., и т.д. Наконец профессор приступил к выводам. Он шел к ним
медленно и осторожно, как слепой, идущий по обрывистой горной тропинке,
ни одного самого мелкого признака он не оставил без строгого и
внимательно обсуждения; чтоб объяснить какой-нибудь ничтожный симптом,
на который я и внимания-то не обратил, он ставил вверх дном весь
огромный арсенал анатомии, физиологии и патологии; он сам шел навстречу
всем противоречиям и неясностям и отходил от них, лишь добившись полного
их объяснения. И в конце концов, когда, сопоставив добытые данные,
профессор пришел к диагнозу, «рак-мозговик левой почки», — то это само
собою вытекло из всего предыдущего.
Я слушал, пораженный и
восхищенный; такими жалкими и ребяческими казались мне теперь и мое
исследование и весь мой скептицизм!.. Спутанная и неясная картина, в
которой, по-моему, было невозможно разобраться, стала совершенно ясной и
понятной. И это было достигнуто на основании таких ничтожных данных,
что смешно было подумать.
Через неделю больная умерла. Опять, как
тогда, на секционном столе лежал труп, опять вокруг двух профессоров
теснились студенты, с напряженным вниманием следя за вскрытием.
Профессор патолог извлек из живота умершей опухоль величиною с
человеческую голову, тщательно исследовал ее и объявил, что перед на ми —
рак-мозговик левой почки... Мне трудно передать то чувство восторженной
гордости за науку, которое овладело мною, когда я услышал это. Я
рассматривал лежащую на деревянном блюде мягкую, окровавленную опухоль, и
вдруг мне припомнился наш деревенский староста Влас, ярый ненавистник
медицины и врачей. «Как доктора могут знать, что у меня в нутре
делается? Нешто они могут видеть насквозь?» — спрашивал он с
презрительной усмешкой. Да, тут видели именно насквозь."
Источник "В.В. Вересаев Записки врача" http://dugward.ru/library/veresaev/veresaev_zapiski_vracha.html
