О пользе анамнеза. Фрагмент "Записок врача" Вересаева

 "Один случай произвел во мне полный переворот. В нашу хирургическую клинику поступила женщина лет под пятьдесят с большою опухолью в левой стороне живота. Куратором к этой больной был назначен я. На обязанности студента-куратора лежит исследовать данного ему больного, определить его болезнь и следить за ее течением; когда больного демонстрируют студентам, куратор излагает перед аудиторией историю его болезни, сообщает, что он нашел у него при исследовании, и высказывает свой диагноз, после этого профессор указывает куратору на его промахи и недосмотры, подробно исследует больного и ставит свое распознавание. Опухоль у моей больной занимала всю левую половину живота, от подреберья до подвздошной кости. Что это была за опухоль, из какого органа она исходила? Ни расспрос больной, ни исследование ее не давали на это никаких хоть сколько-нибудь ясных указаний, с совершенно одинаковою вероятностью можно было предположить кистому яичника, саркому забрюшинных желез, эхинококк селезенки, гидронефроз, рак поджелудочной железы. Я рылся во всевозможных руководствах, и вот что находил в них:
С гидронефрозом очень легко смешать эхинококк почки: мы много раз видели также мягкие саркоматозные опухоли почек, относительно которых мы были уверены, что имели дело с гидронефрозом («Частная хирургия» Тильманса).
Рак почки нередко принимался за брюшинные опухоли желез, опухоли яичника, селезенки, большие подпоясничные нарывы и т.п. (Штрюмпель).
При кистах яичника встречаются очень неприятные диагностические ошибки... Дифференциальное распознавание кисты яичника от гидронефроза оказывается наиболее опасным подводным камнем, так как гидронефроз, если он велик, представляет при наружном исследовании совершенно такую же картину; поэтому подобного рода диагностические ошибки очень не редки («Гинекология» Шредера).
Клинические симптомы рака поджелудочной железы почти никогда не бывают настолько ясны, чтоб можно было поставить диагноз (Штрюмпель).
Скептически и враждебно настроенный к медицине, я с презрительной улыбкой перечитывал эти признания в ее бессилии и неумелости. Я как будто даже был доволен тем, что не могу ориентироваться в моем случае, моя ли вина, что наша, с позволения сказать, «наука» не дает мне для этого никакой надежной руководящей нити? У моей больной опухоль живота — вот все, что я могу сказать, если хочу отнестись к делу сколько-нибудь добросовестно; вырабатывать же из себя шарлатана я не имею никакого желания и не стану «уверенно» объявлять, что имею дело с гидронефрозом, зная, что это легко может оказаться и саркомой, и эхинококком, и чем угодно.
Пришло время демонстрировать мою больную. Ее внесли на носилках в аудиторию. Меня вызвали к ней. Я прочел анамнез больной и изложил, что нашел у ней при исследовании.
— Какой же ваш диагноз? — спросил профессор.
— Не знаю, — ответил я, насупившись.
— Ну, приблизительно?
Я молча пожал плечами.
— Случай, положим действительно, не из легких, — сказал профессор и приступи сам к расспросу больной.
Сначала он предоставил самой больной рассказать об ее болезни. Для меня ее рассказ послужил основою всему моему исследованию; профессор же придал этому рассказу очень мало значения. Выслушав больную, он стал тщательно и подробно расспрашивать ее о состоянии ее здоровья до настоящей болезни, о начале заболевания, о всех отправлениях больной в течение болезни; и уж от одного этого умелого расспроса картина получилась совершенно другая, чем у меня — перед нами развернулся не ряд бессвязных симптомов, а совокупная жизнь больного организма во всех его отличиях от здорового. После этого профессор перешел к исследованию больной он обратил наше внимание на консистенцию опухоли, на то, смещается ли она при дыхании больной, находится ли в связи с маткою, какое положение она занимает относительно нисходящей толстой кишки и т.д., и т.д. Наконец профессор приступил к выводам. Он шел к ним медленно и осторожно, как слепой, идущий по обрывистой горной тропинке, ни одного самого мелкого признака он не оставил без строгого и внимательно обсуждения; чтоб объяснить какой-нибудь ничтожный симптом, на который я и внимания-то не обратил, он ставил вверх дном весь огромный арсенал анатомии, физиологии и патологии; он сам шел навстречу всем противоречиям и неясностям и отходил от них, лишь добившись полного их объяснения. И в конце концов, когда, сопоставив добытые данные, профессор пришел к диагнозу, «рак-мозговик левой почки», — то это само собою вытекло из всего предыдущего.
Я слушал, пораженный и восхищенный; такими жалкими и ребяческими казались мне теперь и мое исследование и весь мой скептицизм!.. Спутанная и неясная картина, в которой, по-моему, было невозможно разобраться, стала совершенно ясной и понятной. И это было достигнуто на основании таких ничтожных данных, что смешно было подумать.
Через неделю больная умерла. Опять, как тогда, на секционном столе лежал труп, опять вокруг двух профессоров теснились студенты, с напряженным вниманием следя за вскрытием. Профессор патолог извлек из живота умершей опухоль величиною с человеческую голову, тщательно исследовал ее и объявил, что перед на ми — рак-мозговик левой почки... Мне трудно передать то чувство восторженной гордости за науку, которое овладело мною, когда я услышал это. Я рассматривал лежащую на деревянном блюде мягкую, окровавленную опухоль, и вдруг мне припомнился наш деревенский староста Влас, ярый ненавистник медицины и врачей. «Как доктора могут знать, что у меня в нутре делается? Нешто они могут видеть насквозь?» — спрашивал он с презрительной усмешкой. Да, тут видели именно насквозь."

Источник "В.В. Вересаев Записки врача" http://dugward.ru/library/veresaev/veresaev_zapiski_vracha.html

На повороте Вересаева

 По свидетельству В. Вересаева, в повести «На повороте», как и в других произведениях писателя, использованы впечатления от его жизни в родной Туле.
В сентябре 1900 года, незадолго до написания повести «На повороте», В. Вересаев в письме к М. Горькому делился мыслями, которые затем нашли в этой повести отражение: «Мы переживаем смутное и трепетное время. Мысль ищет основ и выходов, и все бредут в разные стороны. Господи, если нет общего пути, если нет человека, который бы объединил всех ищущих и повел их к намеченной цели,— то пускай же люди хоть искренно и честно ищут этих путей!»
Прочитав первые пять глав «На повороте», М. Горький написал В. Вересаеву: «Мне хочется сказать Вам, дорогой Викентий Викентьевич, кое-что о той радости, которую вызвало у меня начало Вашей новой повести. Славная вещь!
Я прочитал с жадностью и по два раза сцены купанья и прогулки навстречу тучам. Здорово это, весело, бодро, возбуждает желание обнять Вас крепко, и — главное — своевременно это, как раз в пору, как раз Вы пишете о тех» о ком надо писать, для кого надо, и о том, о чем надо. Молодежь — боевая, верующая, работающая — наверное, сумеет оценить Вас. Таня у Вас — превосходна! Сергей. Шеметов — все хороши!
Все растет и ширится жизнедеятельное настроение, все более заметно бодрости и веры в людях, и — хорошо живется на сей земле — ей-Богу!
Вся задача литературы наших дней — повышать, возбуждать именно это настроение, а уж оно даст плоды, даст! Вы — верите, что даст?» (М. Горький. Собр. соч. в тридцати томах, т. 28, М., 1954, стр. 232).
«Очень вы меня обрадовали вашим... отзывом...— отвечал В. Вересаев М. Горькому 2 февраля 1902 года.— Насчет отзыва боюсь, что вы в дальнейшем разочаруетесь. Каждому свое: одному дано летать в небе, а другому суждено, стоя на земле, хлопать неподнимающимися крыльями и мучительно ломать голову над вопросом, как это вот другие летят в воздухе, и ничего, не падают! Вы поймете это, когда дочитаете повесть мою до конца».

Опасения В. Вересаева были справедливы. В. И. Ленин, одобрив начало повести, последующие главы оценил отрицательно. «Видаю иногда русские журналы — далеко не все и далеко не правильно,— писал Владимир Ильич М. А. Ульяновой.— Как у вас довольны новой вересаевской повестью в «Мире Божьем»? Я поначалу ждал большего, а продолжением не совсем доволен» (В. И. Ленин. Полн, собр. соч., т. 55, стр. 219).
К концу 90-х годов прошлого века марксистская направленность творчества В. Вересаева стала очевидной. Однако появление в 1902 году повести «На повороте» — особенно ее второй части, где авторская позиция выглядела несколько неопределенной,— вновь позволило отдельным критикам усомниться в характере идейных устремлений В. Вересаева. «Я помню, когда мы обсуждали эту повесть «На повороте», мы дрались чуть ли не неделю вокруг нее»,— рассказывал много лет спустя П. Лебедев-Полянский об одном обсуждении повести в среде революционной молодежи
Вторая половина повести дала критике повод изображать дело гак, будто В. Вересаев всерьез никогда и не примыкал к марксистам Вл. Боцяновский в статье «Летопись» В. Вересаева» уверял: «Марксисты сочли самого г. Вересаева своим, зачислили его в свой лагерь.. Но... г Вересаев не скрывал и своего личного взгляда на марксизм как на своего рода «поветрие», как на нечто преходящее, как на мираж... И он не ошибся. Действительность разрушила теорию... На смену... выступило новое идеалистическое течение», которое В. Вересаев отразил в повести «На повороте». «В ней, мужественно отстреливаясь, отступают марксисты и выступают вперед идеалисты». Кончает с собой Варя, разочаровавшись в марксизме. «Главный герой повести Токарев, сам стоящий «на повороте», в целом ряде монологов разбивает и марксистов и идеалистов, предсказывая им полное разочарование». Идеалисты же представлены Сергеем, и они «идут дальше» марксистов («Русь», 1904, 10/23 января).
Это были явные передержки. Подобным истолкователям творчества В. Вересаева—а их тогда было много — возражал В. Шулятнков в статье «Критические этюды. Новая повесть В. Вересаева» («Курьер», 1902, 11 марта). Сожалея, что Таня и Балуев обрисованы в повести «лишь самыми общими чертами и играют... роль эпизодических фигур», что главными героями оказались «банкроты» Токарев и Сергей, В. Шулятиков справедливо усматривал в повести не защиту идеализма, а его изобличение.

Из примечаний Ю. Фохт-Бабушкина

Викентий Вересаев о Пушкине

 В 1930-е годы В. Вересаев становится во главе образованной тогда

Пушкинской комиссии Союза советских писателей, председателем которой он оставался до последних дней своей жизни. Вел он большую организаторскую работу по пропаганде творчества Пушкина и в составе всесоюзного комитета, созданного в связи со столетием со дня смерти поэта. Все больше погружаясь в «пушкиниану», тщательно изучая ее материалы, В. Вересаев тем не менее стремился говорить о Пушкине с самым широким читателем, ощущая себя не столько исследователем, сколько прежде всего писателем. В 1934 году он издает своего рода «дополнение» к «Пушкину в жизни» — книгу «Спутники Пушкина», задачу которой определил в предисловии так: «дать бытовые литературные портреты лиц, с которыми соприкасался в жизни Пушкина, иначе сказать — окружить Пушкина живыми людьми». В 1936—1937 годах девятью изданиями в семи городах страны вышла популярно написанная В. Вересаевым «Жизнь Пушкина» (в 1945 г. вскоре после смерти писателя она была издана еще раз под другим названием — «Александр Сергеевич Пушкин»), Пушкинским мотивам посвящен также целый ряд зарисовок в циклах «Невыдуманные рассказы о прошлом» и «Записи для себя», создававшихся преимущественно в 1930-е годы. А когда началась Великая Отечественная война. В. Вересаев выступает перед военнослужащими и студентами с лекцией «Пушкин — патриот», в своей антифашистской публицистике широко использует патриотические стихи великого поэта (например, статья «Пушкин о борьбе за родину»).
В 1930-е годы сделал В. Вересаев попытку создать и чисто художественное произведение о Пушкине в традиционном жанре: он принял предложение М. Булгакова, с которым они, несмотря на большую разницу в возрасте, очень дружили, написать в соавторстве пьесу о великом поэте. В. Вересаев брал на себя «разработку исторических материалов для пьесы», м. Булгаков — «драматическую часть». Около года они сообща работали над пьесой, однако разошлись в трактовке изображавшихся событий и персонажей. В итоге В. Вересаев снял свою фамилию с титульного листа пьесы, что не помешало писателям сохранить дружеские отношения. Пьеса М. Булгакова «Пушкин» («Последние дни») была поставлена на сцене МХАТа в 1943 году (более подробно об истории ее создания см.: М. Булгаков. В. Вересаев. Переписка по поводу пьесы «Пушкин» («Последние дни»). Публикация Е. Булгаковой.— «Вопросы литературы», 1965, № 3, с. 151 — 171; Письма М.А. Булгакова В.В. Вересаеву. Публикация В. Нольде и Е. Зайончковского.— «Знамя», 1988. № 1, с. 161 — 173)...

Из примечаний Ю. Фохт-Бабушкина